Посетители Дома Белявского узнали, как работает историческая память

Пока ленты смартфонов обновляются ежесекундно, в старинном Доме Белявского собрались те, кто хочет замедлиться. Исследователь памяти Арина Зуева прочла лекцию «Всемирное торжество памяти», попытавшись объяснить парадокс: почему, живя в эпоху современных технологий, мы с нежностью перебираем архивы и всматриваемся в старые фотографии?

В лектории было прохладно, но организаторы позаботились о гостях — на каждом стуле лежал плед. Через пять минут после начала сама Арина Зуева завернулась в него и продолжила свой рассказ уже из «кокона».

Память — это не только нейробиология. Лектор сразу пояснила слушателям: в гуманитарном смысле память — это «отношение людей к своему прошлому, а не прошлое как таковое». Это междисциплинарное поле, где сошлись история, антропология, филология и философия.

«Когда я представляюсь исследователем памяти, мне отвечают вопросом: “А, то есть вы антрополог? Или вы историк?” И этот вопрос зависит от того, как человек думает, к какой дисциплине принадлежат исследования памяти. Правильного ответа на этот вопрос нет. Память — это не дисциплинарный объект», — пояснила она.

Сквозной нитью лекции стали идеи французского социолога Мориса Хальбвакса, погибшего в Бухенвальде в 1945 году. Именно он заложил основы дисциплины.

«Он выделил несколько типов памяти: индивидуальная, семейная, религиозная, память социального класса и национальная. Но главный его тезис: память социально детерминирована. Мы не можем помнить того, что не обсуждалось в нашем обществе», — объясняет Арина.

Она рассказала, как в студенческие времена все однокурсники «вспоминали», как в детстве смотрели обращение Ельцина.

«Возможно, это не наши воспоминания. Мы слышали это потом в передачах, видели похожие кадры и тоже поместили себя в эту комнату перед телевизором. Может, я спала в это время — мне ведь было пять лет».

Лектор честно призналась: ссылки на Хальбвакса часто ритуальны.

«В базах данных он первый по цитированию. Но когда мы разбираем его тексты в методе медленного чтения, понимаем, что большинство людей, которые его упоминают, его не читали. Берут несколько основных цитат и делают вид, что прочитали».

Не менее важным вопросом в лекции был термин Пьера Нора «Места памяти». Его, оказывается, часто понимают неправильно. Это не физические локации, а важные символические феномены:

«Архивохранилище само по себе не является местом памяти, если воображение не наделит его символическим ароматом. Музей сам по себе — тоже не место памяти, если он не является чем-то символическим для человека. Хотя очень часто говорят: “памятник — это место памяти”. Вот это неправильное словоупотребление», — подчеркнула Арина.

Она предложила эксперимент:

«Представьте, что завтра мы просыпаемся с вами и узнаем, что Эрмитажа на прежнем месте, в том же виде, в котором он был, не существует. Для нас перестанет быть важным Эрмитаж, как некоторый объект? Не перестанет. И вот в этом смысле музей Эрмитаж является местом памяти».

К концу лекции Арина вывела чек-лист эпохи, в которой мы живем: критика официальных версий истории, рост числа музеев, юридические споры о прошлом, стремление сохранить любое наследие. Она упомянула и тревожный тезис Нора:

«Самое опасное, о чем говорит Нора, — это сакрализация памяти. Требование возвращения памяти часто оказывается формой требования правосудия. А на практике оно может оборачиваться призывами к убийству. Память — это очень горячая тема, поэтому говорить о ней нужно всегда осторожно».

Уже в финале лектор отметила, что современная культура памяти находит выход не только в архивах и музеях. Слушатели, закутанные в пледы, записывали названия книг — от «Изобретения традиций» до «Длинной тени прошлого» Алейды Ассман. Расходились медленно, словно не хотели выходить из атмосферы старинного дома обратно в мир бесконечных уведомлений.